Автор: д-р Сильвия Каренци
Д-р Сильвия Каренци — ассоциированный научный сотрудник Центра Ближнего Востока и Северной Африки ISPI, где она изучает конфликты, политическое насилие, религиозные движения и протестную политику в регионе MENA/SWANA, с устойчивой специализацией по Сирии.
Её работа опирается на полевые исследования, проведённые в Сирии, Турции и Иордании, и на многолетний тщательный анализ вооружённых групп, политических переходов и социальных последствий войны. Она имеет степень доктора наук в области транснационального управления, полученную в Высшей нормальной школе (Scuola Normale Superiore) и Школе передовых исследований Сант-Анна.
В этой статье Каренци применяет глубокое понимание региональной и исторической специфики к нарративам, формирующим международное восприятие постасадовской Сирии, рассматривая, как неоориенталистские и исламофобские трактовки продолжают затемнять политические реалии страны, её социальные разломы и насущные споры о справедливости, представительстве и восстановлении государства.
_______________________________
После падения режима Асада вновь всплыли давние неоориенталистские клише, в том числе в англоязычных комментариях, нередко с исламофобским подтекстом. Вместо того чтобы разобрать множество пластов — наследие колониализма и баасистского правления, травму и разорванную социальную ткань, — эти нарративы сводят многочисленные вызовы Сирии к универсальному ярлыку «джихадисты». При всей своей популярности эти нарративы скорее затемняют, чем проясняют самые насущные политические вопросы Сирии — от справедливости до расширения политического участия и более широкого видения будущего страны.
Давние нарративы: неоориентализм и «терроризм»
Эти нарративы отнюдь не новы и коренятся в колониальных и неоколониальных дискурсах и практиках. Как отмечает исследовательница Ола Рифаи, сама история Сирии, охватывающая империализм, колониализм и авторитарное правление дома Асадов, задолго до 2011 года была отмечена ориенталистским и неоориенталистским мышлением в разных обличьях. И всё же особое направление неоориенталистского дискурса, переплетённое с рамкой «глобальной войны с террором» (GWOT), выкристаллизовалось после 2011 года.
Несмотря на свою антизападную позу, Асад превратил в оружие ходовые мотивы GWOT, чтобы делегитимировать инакомыслие, изображая собственное правление как главный оплот против «терроризма» и «экстремизма». Особенно после подъёма так называемой организации «Исламское государство» (ИГИЛ) этот нарратив укоренился глубже, а международное сообщество проявляло двойственность: на словах продолжая призывать к политическому переходу, оно каким-то образом и само становилось жертвой продиктованного терроризмом понимания революции и войны в Сирии. Асада нередко изображали как неизбежное зло перед лицом «джихадизма».
Эта «террористическая» рамка проявляется и в нарративах, циклически возникавших в течение последнего года. Когда в начале декабря 2024 года режим Асада рухнул, ряд зарубежных медийных комментариев проводил параллели между силами, свергнувшими Асада, и ИГИЛ, нагнетая призрак «джихадизма у власти».
Например, одна европейская новостная программа открыла свой сюжет фотографиями антиасадовских бойцов в Алеппо с заголовком, намекавшим на возвращение ИГИЛ. Вскоре после этого, по мере того как всё больше государств политически взаимодействовали с новым сирийским правительством, а Сирия постепенно реинтегрировалась на международной арене, медийные нарративы быстро перестроились.
Однако с тех пор нарративы, движимые темами «терроризма» и «экстремизма», не исчезли, а продолжали маячить на заднем плане, готовые к периодическому переиспользованию. Они нередко появлялись рядом с другими неоориенталистскими мотивами — например, теми, что принижают сирийскую субъектность и представляют падение Асада как простой заговор, срежиссированный внешними силами.
Устойчивые исламофобские мотивы
Неоориенталистская оптика обычно «секьюритизирует» силы исламского вдохновения, представляя их прежде всего как вопрос безопасности и как имманентную угрозу. Она игнорирует или преуменьшает внутреннее многообразие всего спектра движений исламского вдохновения в Сирии и за её пределами.
Это касается, например, различных путей эволюции, способов действия и отношений с местным населением. Упрощённые взгляды в итоге сваливают в одну кучу очень разных акторов. Однако недавняя история этих движений, включая историю вооружённых группировок в Сирии, свидетельствует об обратном: о сложной, многослойной истории.
Пока внимание СМИ до недавнего времени вращалось вокруг ИГИЛ, внутри исламской революционной среды другие вооружённые группировки вели внутренние дискуссии, оспаривали ИГИЛ и вырабатывали альтернативные подходы к вооружённой борьбе и политике.
Если политическая эволюция «Хайат Тахрир аш-Шам» (ХТШ) в последнее время подвергалась пристальному разбору, то другие случаи, такие как случай «Ахрар аш-Шам» и её идеологических ревизий в более ранние годы, заслуживают не меньшего внимания. Они служат примером интеллектуальных дискуссий и постепенной эволюции, пережитых множеством вооружённых группировок исламского вдохновения, включая споры о природе постасадовского государства.
Несмотря на такую сложность, описанные здесь нарративы конструируют пугало, опираясь на клише «дикого джихадиста». Оно редко ограничивается акторами, которых по-разному считают «радикальными». Скорее оно легко ведёт к более широкой «секьюритизации ислама», при которой публичные проявления религиозности (особенно суннитской) представляются имманентно угрожающими.
Исторически в Сирии эта динамика тесно связана с манипулированием религиозным самовыражением и его подавлением режимом Асада, включая контроль над религиозной сферой, ограниченной санкционированными режимом трактовками суннитского ислама. Она также перекликается с нарративами — в том числе в зарубежных комментариях, — демонизирующими зримые формы исламского самовыражения, признанные выходящими за рамки «приемлемого», где приемлемость нередко определяется удобоваримостью для западного взгляда.
Упрощённые взгляды на конфликт и социально-политическую динамику
В англоязычных комментариях о постасадовской Сирии неоориенталистский дискурс часто появляется в обсуждениях конфликта, межобщинных трений и более широкой социально-политической динамики. Совсем недавно он вновь всплыл во время столкновений между сирийским правительством и Сирийскими демократическими силами (SDF) в январе. В то время, когда буйствовали недостоверная информация и дезинформация, непроверенный подстрекательский контент вирусно распространялся, во многих случаях эксплуатируя травмы местного населения и играя на стереотипе «дикого джихадиста».
Например, англоязычные аккаунты распространяли видео с смонтированным звуком, ложно утверждая, что на нём показаны правительственные бойцы, торгующие курдскими женщинами. Помимо изменённых фотографий и видео, не имеющие отношения кадры перепубликовывались и ложно приписывались недавним событиям. Более того, подлинный контент неоднократно искажался: например, знаки и знамёна с исламской символикой или некоторые анашиды (арабские песнопения a cappella) выдавались за доказательство причастности к ИГИЛ.
Среди этого шума куда больше сил уходило на сенсационность — на подачу конфликта как нападения «подобных ИГИЛ» сил на «цивилизованные силы», — чем на документирование нарушений со всех сторон. Однако это сглаживало пласты контекста, включая конкурирующие претензии и опыт насилия в курдских и арабских общинах — от исторической маргинализации курдских общин и злоупотреблений против них до принудительных практик и злоупотреблений, которые испытывали (особенно) арабские общины под властью SDF.
Таким образом, сложная социально-политическая динамика сводится к карикатуре: потрясения приписываются предполагаемой сектантской и «джихадистской» склонности (суннитских) мусульманских общин. Межобщинная напряжённость и вспышки насилия изображаются как нечто уникально «экзотическое», как проявления некоего исключительно патологического актора. Это то, что исследователь Даг Туастад называет «тезисом о „новом варварстве“»: политическое насилие объясняется, «опуская политические и экономические интересы и контексты», и представляется «как результат черт, укоренённых в местных культурах».
Однако эти трактовки искажают то, как работает конфликт: политическому насилию не нужно быть «исключительным», чтобы возникнуть. Как отмечает эксперт Питер Харлинг, политические переходы, подобные сирийскому, «неизбежно выставляют напоказ всевозможные разногласия», и хотя «сектантская и этническая напряжённость, как правило, особенно табуирована, […] это лишь одна из граней куда более сложных идентичностей». Множество других пластов, связанных, например, с динамикой «центр — периферия», социально-экономической стратификацией, ролью племенных акторов, многообразием внутри суннитской общины, столь же значимы, но им не всегда уделяют такое же внимание.
Сведение потрясений к некоему «исключительному», «чудовищному» актору затемняет менее драматичную реальность: конфликт и насилие могут возникать из обыденного — из десятилетиями копившихся обид, личных вендетт, давних социальных разломов, войн за влияние, поданных в терминах идентичности. Конфликт и политическое насилие не возникают из ниоткуда — они формируются контекстами, политическими культурами и историями, в которых разворачиваются.
Возвращение нарратива в фокус
В момент, когда на первый план должны выйти укоренённые в местной почве дебаты — пусть даже конфликтные, — неоориенталистские нарративы навязывают внешние проекции местным реалиям. Они мало что проясняют в самых острых вопросах Сирии; если уж на то пошло, они рискуют затемнить их более глубокую логику, отравить дискуссию и ещё сильнее разжечь межобщинные разломы.
В конечном счёте они подкрепляют представление о том, что в ориенталистском взгляде человечность остаётся обусловленной близостью к западному взгляду. Вместо изношенных клише центральный вопрос состоит в том, как окончательно порвать с интеллектуальным и социально-политическим наследием Асада и стойким колониальным наследием, одновременно исцеляя общество, глубоко израненное коллективной и индивидуальной травмой.
Осмысление политического наследия Асада выводит на первый план вопросы справедливости и достоинства, содержательного политического участия, институциональной системы сдержек и противовесов и верховенства права, а не оптику «религиозного» против (якобы) «светского» как таковую. Едва ли это адекватный «диагностический инструмент» — принимать притязания на светскость за маркеры справедливости или свободы.
Вопреки претензиям на «светскость», режим Асада был «сектантизирующим режимом по преимуществу». На протяжении более чем пятидесяти лет Асады развязывали систематическое, крайнее насилие против любого, кто выражал несогласие, причём сунниты составляли подавляющее большинство пострадавших. То, как режим Асада пришёл к власти, укоренился и применял насилие, порождало недоверие и разломы по сектантским и общинным линиям, в том числе внутри каждой общины. В ходе войны эти разломы лишь углубились.
Построение нового общественного договора остаётся центральной задачей, но трактовка нынешних вызовов через эссенциалистскую оптику лишь порождает описанные выше ловушки. В центре разговора должны быть вопросы справедливости, основных свобод, участия и представительства, укоренённые в местных реалиях, а не во внешних допущениях. Здоровая и ответственная дискуссия требует, чтобы наблюдатели отошли от закамуфлированного неоориенталистского дискурса.